Ніхто не забутий, ніщо не забуто

«Споемте, друзья…» Из истории  песен фронтовых лет и песен о войне.
 
Хорошая песня всегда была верным помощником бойца. С песней он отдыхал в короткие часы затишья, вспоминал родных и близких. Многие фронтовики до сих пор помнят видавший виды окопный патефон, на котором они слушали любимые песни под аккомпанемент артиллерийской канонады.
 Все песни, что были написаны до войны, и те, что родились в дни Великой Отечественной войны, были адресованы сердцу человека, отстаивавшего или отстаивающего честь и независимость своей Родины с оружием в руках. Как создавались эти песни? Каждая по-своему. Но есть у них нечто общее - были они написаны как стихи для чтения, а потом, переложенные на музыку, стали песнями.
«Кто сказал, что надо бросить Песни на войне? После боя сердце просит Музыки вдвойне!»
 
 
 
В землянке
Музыка: К.Листов Слова: А.Сурков
 
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
 
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
 
Ты сейчас далеко, далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти не легко,
А до смерти - четыре шага.
 
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
1942
 
История песни
Алексей Сурков: КАК СЛОЖИЛАСЬ ПЕСНЯ
 
За мою довольно долгую жизнь в литературе мне привалило большое счастье написать несколько стихотворений, которые были переложены на музыку и стали всенародными песнями, потеряв имя автора. К числу таких песен относятся "Чапаевская", "Конармейская", "То не тучи, грозовые облака", "Рано-раненько", "Сирень цветет", "Песня смелых", "Бьется в тесной печурке огонь..." и некоторые другие.
Все эти песни - и те, что были написаны до войны, и те, что родились в дни Великой Отечественной войны, - были адресованы сердцу человека, отстаивавшего или отстаивающего честь и независимость своей социалистической Родины с оружием в руках.
Как создавались эти песни? Каждая по-своему. Но есть у них нечто общее - были они написаны как стихи для чтения, а потом, переложенные на музыку, стали песнями.
 
Расскажу историю песни, которая родилась в конце ноября 1941 года после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой. Эта песня "Бьется в тесной печурке огонь...". Если я не ошибаюсь, она была первой лирической песней, рожденной из пламени Великой Отечественной войны, принятой и сердцем солдата, и сердцем тех, кто его ждал с войны.
А дело было так. 27 ноября мы, корреспонденты газеты Западного фронта "Красноармейская правда", и группа работников Политуправления Западного фронта прибыли в 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию, чтобы поздравить ее бойцов и командиров с только что присвоенным им гвардейским званием, написать о боевых делах героев. Во второй половине дня, миновав командный пункт дивизии, мы проскочили на грузовике на КП 258-го (22-го гвардейского) стрелкового полка этой дивизии, который располагался в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов.
Быстро темнело. Два наших танка, взметнув снежную пыль, ушли в сторону леса. Оставшиеся в деревне бойцы и командиры сбились в небольшом блиндаже, оборудованном где-то на задворках КП у командира полка подполковника М.А. Суханова. Мне с фотокорреспондентом и еще кому-то из приехавших, места в блиндаже не осталось, и мы решили укрыться от минометного и автоматного огня на ступеньках, ведущих в блиндаж.
Немцы были уже в деревне. Засев в двух-трех уцелевших домах, они стреляли по нас непрерывно.
- Ну а мы что, так и будем сидеть в блиндаже? - сказал начальник штаба полка капитан И.К. Величкин. Переговорив о чем-то с командиром полка, он обратился ко всем, кто был в блиндаже: - А ну-ка, у кого есть "карманная артиллерия", давай!
Собрав десятка полтора ручных гранат, в том числе отобрав и у меня две мои заветные "лимонки", которые я берег на всякий случай, капитан, затянув потуже ремень на своей телогрейке, вышел из блиндажа.
- Прикрывайте! - коротко бросил он.
Мы тотчас же открыли огонь по гитлеровцам. Величкин пополз. Гранаты. Взрыв, еще взрыв, и в доме стало тихо. Тогда отважный капитан пополз к другому дому, затем - к третьему. Все повторилось, как по заранее составленному сценарию. Вражеский огонь поредел, но немцы не унимались. Когда Величкин вернулся к блиндажу, почти смеркалось. Командир полка уже выходил из него: КП менял свое расположение.
Все мы организованно стали отходить к речке. По льду перебирались под минометным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей "милостью" и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мерзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам.
Когда вошли в новое селение, кажется Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову:
- Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!
И тут я увидел, что Суханов-человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, - побледнел как снег. Он знал: если бы кто-нибудь наступил на усик мины во время этого отхода, ни один из нас не уцелел бы.
Потом, когда мы немного освоились на новом месте, начальник штаба полка капитан Величкин, тот, который закидал гранатами вражеских автоматчиков, сел есть суп. Две ложки съел и, смотрим, уронил ложку - уснул. Человек не спал четыре дня. И когда раздался телефонный звонок из штаба дивизии - к тому времени связь была восстановлена, - мы не могли разбудить капитана, как ни старались.
Нечеловеческое напряжение переносили люди на войне! И только от того, что они были такими, их ничем нельзя было запугать.
 
Под впечатлением пережитого за этот день под Истрой я написал письмо жене, которая жила тогда на Каме. В нем было шестнадцать "домашних" стихотворных строк, которые я не собирался публиковать, а тем более передавать кому-либо для написания музыки...
Стихи мои "Бьется в тесной печурке огонь" так бы и остались частью письма, если бы в феврале 1942 года не приехал в Москву из эвакуации, не пришел в нашу фронтовую редакцию композитор Константин Листов и не стал просить "что-нибудь, на что можно написать песню". И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и, переписав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что хотя я свою совесть и очистил, но песни из этого лирического стихотворения не выйдет. Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось. Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, попросил у фоторепортера Михаила Савина гитару и спел свою новую песню, назвав ее "В землянке".
Все, свободные от работы "в номер", затаив дыхание, прослушали песню. Всем показалось, что песня получилась. Листов ушел. А вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя на гитаре, исполнил песню. И сразу стало ясно, что песня "пойдет", если мелодия ее запомнилась с первого исполнения.
Песня действительно "пошла". По всем фронтам - от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки: "...до тебя мне дойти нелегко, а до смерти - четыре шага" - упадочнические, разоружающие. Просили и даже требовали, чтобы про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее дальше от окопа. Но мне жаль было менять слова - они очень точно передавали то, что было пережито, перечувствовано там, в бою, да и портить песню было уже поздно, она "пошла". А, как известно, "из песни слова не выкинешь".
О том, что с песней "мудрят", дознались воюющие люди. В моем беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Сказав доброе слово по адресу песни и ее авторов, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка "до смерти - четыре шага".
Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: "Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, - мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти".
Поэтесса Ольга Бертгольц рассказала мне еще во время войны такой случай. Пришла она в Ленинграде на крейсер "Киров". В кают-компании собрались офицеры крейсера и слушали радиопередачу. Когда по радио была исполнена песня "В землянке" с "улучшенным" вариантом текста, раздались возгласы гневного протеста, и люди, выключив репродукторы, демонстративно спели трижды песню в ее подлинном тексте.
Вот коротко о том, как сложилась песня "В землянке".
Из сборника "Истра, 1941". М. "Московский рабочий", 1975
 
Священная война
Музыка: А. Александров Слова: В.Лебедев-Кумач
 
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой.
Припев:
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —
Идёт война народная,
Священная война!
Как два различных полюса,
Во всём враждебны мы.
За свет и мир мы боремся,
Они — за царство тьмы.
Припев.
Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей!
Припев.
Не смеют крылья чёрные
Над Родиной летать,
Поля её просторные
Не смеет враг топтать!
Припев.
Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб!
Припев.
Пойдём ломить всей силою,
Всем сердцем, всей душой
За землю нашу милую,
За наш Союз большой!
Припев.
Встаёт страна огромная,
Встаёт на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой!
Припев.
 
История песни «Священная война».
«Свяще́нная война́» — патриотическая песня периода Великой Отечественной войны, ставшая своеобразным гимном защиты Отечества. Известна также по первой строчке: «Вставай, страна огромная!»
24 июня 1941 г. одновременно в газетах «Известия» и «Красная Звезда» были опубликованы стихи поэта В. И. Лебедева-Кумача «Священная война». Сразу же после публикации композитор А. В. Александров написал к ним музыку, и уже 26 июня 1941 г. на Белорусском вокзале одна из не выехавших ещё на фронт групп Краснознамённого ансамбля красноармейской песни и пляски СССР впервые исполнила эту песню.
Однако, вплоть до 15 октября 1941 года «Священная война» широко не исполнялась, так как считалось, что она имеет чрезмерно трагичное звучание: в ней пелось не о скорой победе «малой кровью», а о тяжёлой смертной битве. И только с 15 октября 1941 года, когда фашисты захватили уже Калугу, Ржев и Калинин, «Священная война» стала ежедневно звучать по всесоюзному радио — каждое утро после боя кремлёвских курантов.
Песня приобрела массовую популярность на фронтах Великой Отечественной войны и поддерживала высокий боевой дух в войсках, особенно в тяжёлых оборонительных боях.
В послевоенное время часто исполнялась Краснознамённым ансамблем песни и пляски Советской Армии им. А. В. Александрова и имела широкий успех, как в СССР, так и на зарубежных гастролях. 
По материалам Интерент-изданий
 
 
Два Максима
Музыка: Сигизмунд Кац Слова: В. Дыховичный
 
На границе шумели березки,
Где теперь пришлось нам воевать,
Там служили-дружили два тезки -
И обоих Максимами звать.
Был один - пулеметчик толковый.
(Познакомьтесь с Максимом моим!)
А другой - пулемет был станковый
По прозванию тоже "максим".
Крепко связаны дружбою старой,
Принимали грозные бои
Неразлучною дружною парой
Оба тезки - Максимы мои.
Очень точно наводит наводчик,
А "максим", словно молния бьет.
"Так, так, так!" - говорит пулеметчик,
"Так, так, так!" - говорит пулемет.
От осколка германской гранаты
Не случилось уберечься им:
Пулеметчик был ранен, ребята,
Поврежден пулемет был "максим".
Дни леченья проносятся мимо,
И дружочку был сделан ремонт,
И опять оба тезки Максимы
Возвращаются вместе на фронт.
А на фронте - горячий и хлесткий
Ураганный бой гудит опять,
И опять служат-дружат два тезки,
И обоих Максимами звать.
Снова точно наводит наводчик,
С максимальною силою бьет.
"Так, так, так!" - говорит пулеметчик,
"Так, так, так!" - говорит пулемет!
 1941
 
История песни «Два Максима».
В стихах, написанных В. Дыховичным в июльские дни 1941 года, очень удачно «обыгрывалось» давнее «прозвание» пулемета, не однажды фигурировавшее в песнях, в особенности про войну гражданскую, и имя его хозяина-пулеметчика. И конечно же, под стать стихам оказалась музыка — искрометная, зажигательная.
На радио, куда принес ее композитор С. Кац, к «Двум Максимам» отнеслись по-разному. Одним она показалась легковесной, написанной не ко времени, другие считали, что песня такая очень даже своевременна и нужна. В конце концов, не придя к единому мнению, решили все-таки проверить песню на слушателях и пригласили разучить и исполнить ее в одной из передач популярного киноактера Бориса Чиркова, блестяще сыгравшего роль питерского рабочего парня Максима в трилогии Г. Козинцева и Л. Трауберга, поставленной в довоенные годы.
«Сначала он спел «Крутится, вертится шар голубой...» с новым текстом, написанным В. Лебедевым-Кумачом, — вспоминает о премьере своей песни автор ее музыки, — а потом обратился с теплым приветствием к фронтовикам от имени своего героя из «Выборгской стороны» и закончил свое выступление песней о двух тезках Максимах. Отклики на передачу посыпались молниеносно. Сотни писем — фронтовых треугольников — начало получать радио с просьбой повторить песню. В них бойцы обещали драться так ше, как сражался Максим со своим пулеметом...»
Вскоре солист Всесоюзного радио Георгий Виноградов, призванный к тому времени в армию и проходивший службу в Образцовом оркестре РККА, записал эту песню сначала на пластинку, а затем снялся в фильме-песне, созданном на Куйбышевской студии кинохроники «Боевые песни» (1941 г.), где исполнил эту песню в сопровождении небольшого джаз-оркестра. Благодаря этому песня широко распространилась и полюбилась на фронте и в тылу. 
По материалам Интернет-изданий
 
Ехал я из Берлина
Музыка: И. Дунаевский Слова: Л. Ошанин
 
Ехал я из Берлина
По дороге прямой,
На попутных машинах
Ехал с фронта домой.
Ехал мимо Варшавы,
Ехал мимо Орла -
Там, где русская слава
Все тропинки прошла.
Эй, встречай,
С победой поздравляй,
Белыми руками
Покрепче обнимай.
Очень дальние дали
Мы с друзьями прошли
И нигде не видали
Лучше нашей земли.
Наше солнышко краше,
И скажу, не тая:
Лучше девушек наших
Нет на свете, друзья.
За весенние ночи,
За родную страну
Да за карие очи
Я ходил на войну.
Вы цветите пышнее,
Золотые края,
Ты целуй горячее,
Дорогая моя!
Эй, встречай,
С победой поздравляй,
Белыми руками
Покрепче обнимай. 1945
 
 История песни «Ехал я из Берлина».
Вот что рассказывал об обстоятельствах создания этой песни автор ее слов, поэт Лев Ошанин, корреспонденту газеты «Известия» в 1965 году.
«Однажды утром, – рассказывал лев Иванович, – я услышал, что наши части находятся на подступах к Берлину. И ощущение Победы, большой, долгожданной Победы, стало зримым, вошло в душу, отодвинуло все беды и печали войны. И я представил себе нашего парня, еще почти мальчишку, но уже зрелого солдата, человека, спасшего родную землю, и человека, у которого все впереди. И я увидел этого парня в его счастливом звонком полете домой. И сама собой пришла емкая и гордая строчка – «Ехал я из Берлина».
Эту строчку я носил с собой всюду, никому не рассказывал о ней. А песню не писал, не имел права, пока Победа не стала свершившимся фактом. И когда она пришла, я сразу легко начисто написал песню. Мне показалось, что по характеру «Ехал я из Берлина» наиболее близка солнечной палитре Дунаевского. Мы с ним давно собирались что-нибудь написать. И я отнес песню ему…»
В ту пору Исаак Осипович Дунаевский руководил ансамблем песни и пляски Центрального Дома культуры железнодорожников. Туда, на Комсомольскую площадь, и принес свои стихи Ошанин. Прочитав их, композитор тут же сел за рояль и начал импровизировать. Мелодия родилась сразу, как говорят, «с ходу», и все строки легли, как литые, не пришлось ничего переделывать. Но Дунаевскому потребовался припев, которого у Ошанина не было. Продолжая импровизировать, он проиграл поэту мелодию, которая могла бы им стать.
– По-моему, надо так… Попробуйте на эту мелодию написать слова, – предложил он Ошанину…
Припев написали тут же.
«Ехал я из Берлина» стала первой совместной работой И. О. Дунаевского и Л. И. Ошанина. А первым исполнителем этой песни был руководимый Дунаевским ансамбль песни и пляски ЦДКЖ.Вслед за ним ее подхватили многие другие ансамбли и оркестры, и она стала по существу одной из первых песен Победы.
– Песню запели, но на этом дело не кончилось, – с нескрываемой грустью и сожалением констатировал в своем рассказе о ней Лев Иванович Ошанин. – Через много лет, когда Краснознаменный ансамбль имени Александрова готовил новую программу, посвященную юбилею Победы, политуправление Армии потребовало, чтобы я переделал припев. У меня было так:
Эй, встречай,
Да крепче обнимай.
Чарочку хмельную
Полнее наливай.
Это точно отвечало настроениям и обычаям того времени, когда на памяти еще были фронтовые «сто грамм». Но блюстители солдатской нравственности решительно восстали против «чарочки». Я отказался переделывать. Просил, чтобы сняли из программы песню. Но они этого делать не хотели…
Несколько месяцев шла борьба. Наконец под нажимом политуправления и самого ансамбля дал согласие, чтобы один раз на торжественном вечере спели припев иначе:
Эй, встречай,
С Победой поздравляй,
Милыми руками
Покрепче обнимай.
Так с тех пор и осталось. В разных изданиях припев печатался по-разному, но в конце концов закрепился второй вариант, хотя некоторую долю лихости песня потеряла. Но сейчас уже не восстановишь утраченного.
– Вот и все, что можно сказать об истории этого сочинения, – заключал свой рассказ поэт. – Могу добавить только, что мне очень дорого слышать, как, несмотря на минувшие годы, все едет и едет чудесный молодой солдат, прошедший многие земли, вернувший Родине покой и твердо знающий, что наше солнышко краше и что лучше наших девушек нет на всем белом свете. Доброго пути тебе, браток!» Мне же хотелось добавить к сказанному, что в народе песню «Ехал я из Берлина» помнят и поют в первозданном виде, какой была она написана шесть десятилетий назад. 
Интервью Льва Ошанина газете «Известия», 1965 год
 
На безымянной высоте
Музыка: В. Баснер Слова: М.Матусовский
 
Дымилась роща под горою
И вместе с ней горей закат
Нас оставалось только трое
Из восемнадцати ребят.
Как много их, друзей хороших,
Лежать осталось в темноте,
У незнакомого поселка,
На безымянной высоте.
Светилась, падая, ракета,
Как догоревшаая звезда.
Кто хоть однажды видел это,
Тот не забудет никогда.
Тот не забудет, не забудет
Атаки яростные те
У незнакомого поселка,
На безымянной высоте.
Над нами мессеры кружили,
И было видно словно днём,
Но только крепче мы дружили
Под перекрестным артогнём.
И как бы трудно не бывало,
Ты верен был своей мечте
У незнакомого поселка,
На безымянной высоте.
Мне часто снятся те ребята
Друзья моих военных дней.
Землянка наша в три наката,
Сосна сгоревшая над ней.
Как будто снова вместе с ними
Стою на огненной черте
У незнакомого поселка,
На безымянной высоте.
 
История песни «На безымянной высоте».
Из воспоминаний подполковника запаса, бывшего редактора газеты Рославльской Краснознаменной Ордена Суворова 139-ой стрелковой дивизии Николая Чайки:
 
«… В ту пору я редактировал дивизионную газету «Сталинский призыв». Сентябрьским утром 1943 г. подолгу фронтового журналиста одним из первых с наступающими колоннами попал на Безымянную высоту у незнакомого поселка Рубеженка. Трудно найти слова, чтобы передать то, что я видел, … С гранатой, зажатой в руке, с указательным пальцем на спусковом крючке автомата, в лужах собственной и вражеской крови лежали тела героев. Вся высота буквально была завалена осколками, стреляными гильзами, пустыми дисками, касками. Многих сибиряков я знал задолго до этого жестокого ночного боя, не раз беседовал с ними, «агитировал» стать военкорами нашей газеты. И вот теперь, вглядываясь в их черные окровавленные лица, мало кого узнавал: до того они были изуродованы. Враги глумились уже над мертвыми смельчаками.
Обо всем, что мне довелось увидеть в то утро на Безымянной высоте, обо всем, что поведал нам участник этой неравной схватки рядовой Герасим Ильич Лапин, вернувшийся в свой батальон, мы немедленно рассказали в дивизионной газете и «боевых листках». Так о подвиге коммунистов – сибиряков вскоре стало известно всему фронту. Как-то к нам в дивизию приехал мой старый фронтовой друг поэт Михаил Матусовский. И вечером в нашей фронтовой землянке я рассказал ему о бое восемнадцати на Безымянной высоте. Помню, как Михаил Матусовский «загорелся» тогда и принялся за поэму «Безымянная высота». Но, видимо, поэма чем-то не удовлетворила его. Во всяком случае, она никогда не издавалась ни отдельной книгой, ни в сборниках поэта.
 
Однажды я пришел в кинотеатр «Россия», чтобы посмотреть новый фильм «Тишина». С экрана полилась песня, суровая, грустная:
«Дымилась роща под горою,
И вместе с ней горел закат…»
Я сразу же понял, о какой роще идет речь. Позвонил Матусовскому, поздравил его с успехом и хотел было спросить, о ком песня, но он упредил меня: конечно, о них, старина… Очень рад за удачу фронтового друга и композитора Вениамина Баснера, песню которых поет весь народ. На днях у меня побывали товарищи из Калуги, Рубеженки, Бетлицы. Рассказывали, что песня «На Безымянной высоте» стала у них своеобразным гимном. Ее поют повсюду и гордятся: «Это про наших сибиряков-героев». Пели ее совсем недавно на братской могиле, где покоятся шестнадцать сибиряков-героев, членов Ленинской партии. Здесь, на Безымянной высоте, комсомольцам вручались красные книжечки с силуэтом В.И. Ленина. Узнав об этом, М. Матусовский тут же взялся за перо. – Хочу, - говорит, - дописать еще пару строф. Пусть это будет реквием…
Здесь словно чудом сохранилась
С далеких незабвенных дней,
Землянка наша в три наката,
Сосна сгоревшая над ней.
И лес осенний и высотка, -
Все так, как было в том году.
Мне кажется, что здесь живыми
Я всех порошинцев найду.
Ошибся, видно, писарь ротный,
Бумажку выписав свою.
Они и нынче с нами вместе,
И нынче числятся в строю.
Они стоят в своей бессмертной,
В своей нетленной красоте, -
У незнакомого поселка,
На Безымянной высоте. »
 
Вечная слава героям высоты 224,1:
Порошину Евгению Ивановичу;
Артамонову Александру Алексеевичу;
Белоконову Емельяну Ивановичу;
Воробьеву Гавриилу Андреевичу;
Власову Константину Ивановичу;
Голенкину Николаю Ивановичу;
Даниленко Николаю Федоровичу;
Денисову Даниилу Алексеевичу;
Закомолдину Роману Емельяновичу;
Касабиеву Татари Налыковичу;
Кигелю Борису Давыдовичу;
Куликову Ивану Николаевичу;
Лапину Герасиму Ильичу;
Липовецеру Элюше Яковлевичу;
Панину Петру Андреевичу;
Романову Петру Андреевичу;
Шляхову Дмитрию Агеевичу;
Яруте Дмитрию Ильичу!
По материалам дивизионных фронтовых газет военных лет 
 
Темная ночь
Музыка: Н. Богословский Слова: В. Агатов
Песня, исполненная Марком Бернесом под аккомпанемент гитары в кинофильме "Два бойца".
 
Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.
 
Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,
Как я хочу к ним прижаться сейчас губами!
Темная ночь разделяет, любимая, нас,
И тревожная, черная степь пролегла между нами.
 
Верю в тебя, в дорогую подругу мою,
Эта вера от пули меня темной ночью хранила...
Радостно мне, я спокоен в смертельном бою,
Знаю встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось.
 
Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи.
Вот и сейчас надо мною она кружится.
Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь,
И поэтому знаю: со мной ничего не случится!   1944
 
История песни «Темная ночь»
В 1942 году на Ташкентской киностудии, ставшей средоточием кинематографистов и театральных работников, режиссер Леонид Луков снимал фильм "Два бойца". Картина рассказывала о крепкой фронтовой дружбе двух солдат, добродушном, неторопливом, основательном богатыре - "Саше с Уралмаша" и темпераментном шутнике и балагуре - одессите Аркаше Дзюбине.
Борис Андреев был утвержден на роль Саши Свинцова сразу, потому что Леонид Луков хорошо его знал, снимал его еще до войны в 1939 году, в своем фильме "Большая жизнь". А вот на роль Аркадия Дзюбина организовали конкурс. В числе двух десятков претендентов обсуждались кандидатуры Петра Алейникова и Николая Крючкова. Марка Бернеса на пробы вообще не пригласили. Но он умолил режиссера и был утвержден.
Из воспоминаний Евгения Габриловича об актерах:
"Он сидел, сидел, говорил, сердился и улыбался, этот уральский парень Саша с Уралмаша, и становилось вдруг до предела ясно, не словами, не фразами, а всем строем этой неторопливости, этим нескорым почерком жестов, движений, выражением глаз, что такую Россию не сломишь ни криком, ни танками. Раз уж поднялся такой парень, взял автомат, надвинул каску, то нет ему ни мороза, ни рек, ни смерти, он - победит... Бернес обернулся в картине неожиданной стороной. Я увидел эстрадность, одесский говор, то тут же, рядом, как бы в одной линии, в одном бегущем потоке, видел другое - обширное и значительное, человеческое и солдатское, что (опять без танков и взрывов) говорило о силе народа и верной победе".
Песни в этом фильме сначала не планировались. Однако вскоре режиссер потребовал от Никиты Богословского лирическую балладу для сцены в землянке.
Из воспоминаний Никиты Богословского:
"Как-то поздно вечером пришел ко мне режиссер картины Леонид Луков и сказал: "Понимаешь, никак у меня не получается сцена в землянке без песни". И так поразительно поставил, точно, по-актерски, сыграл эту несуществующую еще песню, что произошло чудо. Я сел к роялю и сыграл без единой остановки всю мелодию "Темной ночи". Это со мной было первый (и, очевидно, последний) раз в жизни... Поэт Агатов, приехавший мгновенно по просьбе Лукова, здесь же очень быстро, почти без помарок, написал стихи на уже готовую музыку."
Марк Бернес, который всегда учил песни месяцами, подготовил "Темную ночь" буквально за 15 минут. Песню записали, и утром уже снимали сцену в землянке под фонограмму этой песни…
Фильм навсегда стал визитной карточкой Марка Бернеса, получившего за него от правительства - орден Красной Звезды, а от одесситов - звание "Почетный житель города Одессы".
Фильм "Два бойца вышел на экраны СССР 6-го октября 1943 года, на фронт попал в конце года. К этому времени песню "Темная ночь" знали буквально все фронтовики: ещё до выхода фильма Никита Богословский по дороге на фронт повидался в Москве с Утесовым. Леонид Осипович, услышав "Темную ночь", включил песню в свой репертуар и даже записал на пластинку раньше, чем она прозвучала в фильме.
 
Материал «История песни «Темная ночь» для сайта Национального университета гражданской защиты Украины подготовлен ведущим специалистом сектора по связям с общественностью и СМИ, журналистом Ларисой Кошеваровой по архивам музея Клавдии Шульженко (Харьков, 2010 год)
 
Синий платочек
Музыка: Е. Петербургский
Слова лейтенанта М.Максимова
Исполняет Клавдия Шульженко в  сопровождении джаз-ансамбля под управлением К.Шульженко и В.Коралли. 1942 год. Из к/ф "Концерт фронту".
 
Помню, как в памятный вечер
Падал платочек твой с плеч,
Как провожала и обещала
Синий платочек сберечь.
И пусть со мной
Нет сегодня любимой, родной,
Знаю, с любовью ты к изголовью
Прячешь платок дорогой.
Письма твои получая,
Слышу я голос родной.
И между строчек синий платочек
Снова встает предо мной.
И часто в бой
Провожает меня облик твой,
Чувствую, рядом с любящим взглядом
Ты постоянно со мной.
Сколько заветных платочков
Мы сохраняем с собой!
Нежные речи, девичьи плечи
Помним в страде боевой.
За них, родных,
Желанных, любимых таких,
Строчит пулеметчик за синий платочек,
Что был на плечах дорогих.
Кончится время лихое,
С радостной вестью приду,
Снова дорогу,
К милой порогу
Я без ошибки найду...
И вновь весной
Под знакомой ветвистой сосной.
Милые встречи,
Нежные речи,
Нам возвратятся с тобой.  1942
 
История песни «Синий платочек».
Весной 1940 года в московском театре «Эрмитаж» проходили гастроли, известного польского оркестра Генриха Гольда «Голубой джаз». Пианист джаза, автор таких популярных в то время песен, как «Донна Клара», «Утомленное солнце», композитор Ежи Петерсбурский на одном из концертов исполнил свою новую мелодию, написанную им во время недавних гастролей в Днепропетровске.
Присутствовавший на концерте поэт и драматург Я.М.Галицкий обратил внимание; на эту яркую, очень напевную мелодию и тут же в зале, записал в своем блокноте возникший в его поэтическом воображении текст:
Синенький, скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, Что не забудешь
Ласковых, радостных встреч...
 Встретившись после концерта с Ежи Петербургским в гостинице, поэт показал ему свои черновые наброски. Было решено, что песня, пожалуй, получится, но текст следует дополнить еще несколькими куплетами. Через несколько дней она была полностью готова, и на очередном концерте ее впервые исполнил солист «Голубого джаза» Станислав Ландау. Новая песня, названная авторами «Синий платочек», сразу понравилась москвичам. С этого дня она обязательно исполнялась в каждом концерте оркестра Генриха Гольда.
Вскоре «Синий платочек» стал широко известен и его включили в свой репертуар такие мастера песенной эстрады, как Лидия Русланова, Изабелла Юрьева, Вадим Козин, Екатерина Юровская. В том же 1940 году песня была дважды записана на граммофонную пластинку в исполнении И.Д.Юрьевой и Е.И.Юровской.
Многие годы считалось, что первой записала «Синий платочек» Екатерина Николаевна Юровская. Но вот совсем недавно мне в руки попал подлинный договор Е.Н.Юровской с фабрикой грампластинок Ленмузтреста на запись четырех произведений: «Синий платочек», «Не говори», «Фиалки» и «Вот, что наделали песни твои». На договоре, подписанном певицей и директором фабрики В.Ф.Рыбкиным, стоит дата: 19 ноября 1940 года. А согласно журналу регистрации грамзаписей, хранящемуся в архиве Всесоюзной студии грамзаписи фирмы «Мелодия» Изабелла Даниловна Юрьева напела на пластинку песню «Синий платочек» 24 сентября 1940 года. Таким образом, приоритет первой записи популярной песни принадлежит не Е.Н.Юровской, а И.Д.Юрьевой.
 
 
Клавдию Ивановну Шульженко «Синий платочек» не взволновал. Она вспоминала: «Синий платочек» в том, довоенном, варианте мне понравился — легкий, мелодичный вальс, очень простой и сразу запоминающийся, походил чем-то на городской романс, на песни городских окраин, как их называли. Но текст его меня не заинтересовал: показался рядовым, банальным». Так и не попал «Синий платочек» в довоенный репертуар Клавдии Ивановны.
Началась Великая Отечественная война. Казалось, что среди грохота сражений, небывалых еще в истории войн, могут звучать лишь боевые песни да марши. Однако, как отмечал поэт А. Сурков, «уже с первых дней войны стало слышно, что рядом с кованными строками «Идет война народная, священная война» в солдат­ском сердце теплятся тихие лирические слова в общем-то не очень сильной песни «Синий платочек».
Правда, жизнь внесла свои коррективы в содержание популярной песни. Буквально в первые же дни войны в Киеве получил распространение вариант текста «Синего платочка», сочиненный безвестным автором:
Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа
Киев бомбили. Нам объявили,
Что началася война.
Кончилось мирное время
Нам расставаться пора!
Я уезжаю, Быть обещаю
Верным тебе до конца.
Стукнут колеса состава,
Поезд помчится стрелой.
Ты — на перроне,
Я уж в вагоне.
Ты мне помашешь рукой..
Быть может, текст этот и небезупречен с литературной точки зрения, но он удивительно верно передает обстановку и общий дух тех незабываемых дней.
Часто во время концертов бойцы просили Клавдию Ивановну Шульженко исполнить и такие довоенные, сугубо «мирные» лирические песни, как «Руки», «Андрюша», «Встречи», «Мама» и, конечно же, «Синий платочек». Поэтому певица включила в свой репертуар и эту песню.
 
 
Однажды весной 1942 года Фронтовой джаз-оркестр В. Коралли и К. Шульженко выступал в гвардейском подразделении генерала Н.А.Гагена, защищавшем легендарную «дорогу жизни» через Ладожское озеро. После концерта, беседуя с бойцами, Клавдия Ивановна познакомилась с литературным сотрудником газеты 54-й армии Волховского фронта «В решающий бой!» лейтенантом Михаилом Александровичем Максимовым. Когда речь зашла о любимых песнях и, в частности, о «Синем платочке», артистка сказала:
— Песня популярна в народе, у нее простая, запоминающаяся мелодия. Но нужны другие слова, которые отражали бы сегодняшний день, нашу великую битву с фашизмом. Тогда песня будет нужна армии.
Лейтенант М. А. Максимов не был поэтом, да и в газете работал всего лишь два месяца. До этого он воевал в составе Первой горно-стрелковой бригады помощником командира артиллерийско-пулеметного батальона. Но слова К. И. Шульженко его очень взволновали, и он воспринял их как личное задание. По свидетельству писателя Александра Бартэна, бывшего сослуживца М. А. Максимова, тот, вернувшись с концерта певицы, сразу же принялся работать над новым текстом песни. Было это 9 апреля 1942 года. К утру текст был готов. «Мне сразу понравились простые, берущие за душу слова,— вспоминала К. И. Шульженко.— В них было много правды. У каждого из защитников нашей Родины, у каждого воина есть одна, родная женщина, самая любимая, близкая и дорогая, за горе, страдание, лишения, за разлуку с которой он будет мстить врагу... И вскоре я уже пела фронтовой «Синий платочек» для своих слушателей. С тех пор песня эта навсегда осталась в моем репертуаре».
Хорошая песня всегда была верным помощником бойца. С песней он отдыхал в короткие часы затишья, вспоминал родных и близких. Многие фронтовики до сих пор помнят видавший виды окопный патефон, на котором они слушали любимые песни под аккомпанемент артиллерийской канонады. Участник Великой Отечественной войны писатель Юрий Яковлев пишет: «Когда я слышу песню о синем платочке, то сразу переношусь в тесную фронтовую землянку. Мы сидим на нарах, мерцает скупой огонек коптилки, потрескивают в печурке дрова, а на столе — патефон. И звучит песня, такая родная, такая понятная и так крепко слитая с драматическими днями войны. «Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч...».
В одной из песен, популярных в годы войны, были такие слова:
Кто сказал, что надо бросить Песни на войне? После боя сердце просит Музыки вдвойне!
Учитывая это обстоятельство, было принято решение возобновить на Апрелевском заводе прерванное войной производство грам­пластинок. Начиная с октября 1942 года из-под пресса предприятия пошли на фронт грампластинки вместе с боеприпасами, пушками и танками. Они несли песню, которая была так нужна бойцу, в каждый блиндаж, в каждую землянку, в каждый окоп. Вместе с другими песнями, рожденными в это тяжкое время, воевал с врагом и «Синий платочек», записанный на граммофонную пластинку в ноябре 1942 года. Сейчас точно известно, что в годы войны песня «Синий платочек» дважды выпускалась на пластинках. Правда, была сделана еще одна запись - с довоенным текстом Я. Галицкого, но она не была тиражирована на граммофонных пластинках. История песни «Синий платочек» была подробно изложена в книге Анатолия Ивановича Железного.
Первая пластинка была выпущена в блокадном Ленинграде в очень ограниченном количестве экземпляров. На пластинке помещалась фонограмма звукового сопровождения кинофильма «Концерт фронту», в котором К. И. Шульженко исполняла «Синий платочек» с новым текстом в сопровождении двух аккордеонистов Фронтового джаз-ансамбля Л. Беженцева и Л. Фишмана. А через несколько дней Клавдия Ивановна напела на пластинку еще один вариант «Синего платочка» в сопровождении полного состава Фронтового джаз-оркестра (пластинка №139). Именно эта запись получила самое широкое распространение.
 
Материал «История песни «Синий платочек» для сайта Национального университета гражданской защиты Украины  подготовлен ведущим специалистом сектора по связям с общественностью и СМИ, журналистом Ларисой Кошеваровой по архивам музея Клавдии Шульженко (Харьков, 2010 год)